Семинары
Пресс-конференции
Журналисту
Книги и фильмы
Советы юриста
Информация
Сегодня
30 Мая 2017
24.10.2011, Новость
Продолжение статьи Золотоносова
ПСИХОЛОГИЯ ПОСТСОВЕТСКОЙ ФЕМИДЫ ИМ. ДЗЕРЖИНСКОГО
Естественно, суд я проиграл – мое требование снять конверт с листа 70 удовлетворено не было, судья Дзержинского районного суда А.В.Исаева приняла решение в пользу архива. Абстрагируясь от времени – 2011 года, – можно было подумать, что Дзержинскому районному суду дал команду Дзержинский райком КПСС, который все еще существует и функционирует: райком заменил в 1965 г. исключение Мирошниченко из КПСС строгачом, и он же в 2011 г. дал команду суду не раскрывать разоблачительную характеристику и крепко хранить партийную тайну КПСС, защищая ее и Мирошниченко от «посягательств».
И все мои объяснения и доводы юристов из Института развития свободы информации, включая, казалось, самые очевидные, оказались напрасными. И то, что сотрудники ЦГАЛИ не могли объяснить, что такое личная тайна, т.е. рассказать, чем они руководствовались, кроме симпатии к подонку Мирошниченко. Не сомневаюсь, что сработала та самая психология охраны лживого благолепия советского мира от посягательств. Палачи умирают в почете (Солженицын), и их репутацию надо охранять и после смерти. И нечего во всем этом копаться – такова распространенная точка зрения, которая в данном случае она приняла форму решения суда первой инстанции. Похоже, что постсоветская Фемида – сестра-близнец советской.
На первом же заседании 4 октября 2011 г. мы подали ходатайство об истребовании в ЦГАЛИ СПб листа 70 для его обозрения судом. Чтобы судья Исаева могла сама прочитать документ и оценить его «лично-таинственный» характер. Но 4 октября судья к нашему глубокому удивлению ходатайство отклонила, а удовлетворила его только на заседании 11 октября 2011 г. Оказалось, что архивные работники заранее сделали копию и тут же поднесли ее судье. Судья с каменным лицом копию листа 70 прочитала и вернула представителям архива без комментариев. Но хотя бы сама ознакомилась, чего поначалу не делать не хотела.
Не помогла и ссылка на определение Конституционного суда РФ от 9 июня 2006 года № 248-О, согласно которому под личной и семейной тайной (частной жизнью) лица понимаются те сведения, которые не могут быть известны неопределенному кругу лиц, та область жизнедеятельности человека, которая относится к отдельному лицу, касается только его и не подлежит контролю со стороны общества и государства, в то время как в личных делах членов Союза писателей содержатся протоколы заседаний, характеристики, выданные Союзом писателей и его парторганизацией, предварительно обсуждавшиеся на заседаниях правления, т.е. все те документы, которые являются общеизвестными и доступными неопределенному кругу лиц и охватывают именно ту область жизнедеятельности, которая подлежала строжайшему и постоянному контролю общества в лице Союза писателей и его парторганизации.
Конечно, я говорил в суде и о том, что упрятанная в конверт характеристика – это секрет Полишинеля, поскольку в партархиве я получил копию стенограммы партсобрания 23 декабря 1964 г., сказал и том, что выявленный Н.М.Серапиной лист 70 – это вообще случайность, поскольку, например, огромное число архивных дел выдается в виде микрофильмов. А эти микрофильмы никто из сотрудников ЦГАЛИ СПб не просматривает перед выдачей, но в них содержится значительное число компрометирующих сведений и личных тайн.
Напомнил я, в частности, и о компрометирующих материалах из личного дела А.Г.Битова (ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 3. Д. 19. Л. 20 – 23), которое я заказывал в архиве в ноябре 2010 г., а потом опубликовал (Город 812. 2010. № 45. 27 декабря; http://www.online812.ru/2010/12/29/003/). Почему-то Н.М.Серапина выдала мне это личное дело, из чего прямо следует, что в ее действиях нет логики, что она действует произвольно, потому что сама не знает что такое личная тайна.
Потому представители архива не могли в судебном заседании представить ни одного доказательства в обоснование своей позиции, хотя дело по моему заявлению рассматривалось не в порядке искового производства, а порядке так называемого «производства по делам из публичных правоотношений» (где сторонами выступают заявитель и заинтересованное лицо, а не истец и ответчик), и основное бремя доказывания возложено в таких случаях на заинтересованное лицо, т.е. архив (ч. 1 ст. 249 ГПК РФ). Кстати, судья в своем решении не обратила внимания на то, что представители архива не смогли хоть как-то обосновать свой отказ снять конверт с листа 70.
Итог судебного разбирательства в райсуде им. тов. Дзержинского меня не удивил.
Во-первых, судье социально ближе государственное учреждение, архив, а не я, частное лицо, чего-то с непонятными целями выискивающее в архивах. Ментальность людей госслужбы в России всегда такова, что прочие рассматриваются ими если не как «враги», то как «посягатели». А посягателям противостоят монолитной стеной защитники государственных интересов. Такую монолитную стену судья вместе с представителями архива и выстроила.
Во-вторых, судье была близка, как я думаю, та же позиция обороны советского прошлого и репутации Советской Власти от разоблачений, от «очернительства». Отсюда примат охраны архивных тайн над соблюдением закона, игнорирование даже того, что по должностной инструкции Н.М.Серапина не имела права закрывать лист на основании наличия в нем «личной тайны».
В-третьих, заявление о нарушении архивом ст. 25 закона «Об архивном деле» вообще было подано впервые, правоприменительной практики в России нет, и нужна была немыслимая в наших условиях смелость, чтобы решиться создать прецедент. Наши судьи, я думаю, на такое не способны, легче отказать заявителю, чем устраивать тихую революцию. Потому что такое решение, конечно, же будет иметь последствия, хотя право у нас и не прецедентное.
В-четвертых, можно – с учетом национальных традиций – предположить, чисто теоретически, что был звонок в Дзержинский районный суд из Архивного комитета (непосредственно или через профильного вице-губернатора), который от руководства ЦГАЛИ СПб, конечно, знал о моем заявлении в суд. Кстати, напомню, что профильный вице-губернатор – это В.В.Тихонов, генерал-лейтенант КГБ/ФСО, именно ему подчинен Архивный комитет. Так что тень Дзержинского осеняет нас и тут.
Подчеркиваю: это всего лишь мое предположение, мое личное мнение. Однако надо учитывать, что решение суда в мою пользу могло бы обрушить всю ту незаконную систему произвола в архивах, произвольного закрытия доступа к документам, которая по умолчанию сложилась. И здесь, в этой системе, представляющей собой один сплошной первый отдел, абсурд можно обнаружить на каждом шагу.
Вот характерный пример. В марте 2011 г. я обратился в Межведомственную экспертную комиссию по рассекречиванию документов при губернаторе Санкт-Петербурга (ее возглавляет генерал Тихонов) с просьбой предоставить мне сведения о планах рассекречивания архивных документов на 2011 г., а в июне попросил еще и планы на 2008 – 2010 гг. 29 июля 2011 г. председатель Архивного комитета С.В.Штукова ответила мне, что план на 2011 год имеет гриф «Для служебного пользования» и потому на ближайшем заседании будут рассматривать вопрос о его снятии, а в случае положительного решения мне его предоставят. При этом почему-то была проигнорирована моя просьба предоставить план не только на 2011 г., но еще и на 2008 – 2010 гг. Тогда я 31 августа 2011 г. обратился в прокуратуру. После вмешательства прокуратуры и шуршания бумаг между ведомствами 7 октября 2011 г. генерал-вице-губернатор В.В.Тихонов написал мне, что планы работы Межведомственной экспертной комиссии по рассекречиванию документов на 2008 – 2009 гг. не могли быть мне предоставлены, поскольку тоже имеют гриф «Для служебного пользования». Попутно, генерал заметил в письме, что С.В.Штуковой «указано на недопустимость случаев неполного рассмотрения обращений граждан», но не обратил внимание на то, что я просил планы за 2008 – 2010 гг., а он, Тихонов, написал в своем ответе только про 2008 – 2009 гг. Вероятно, по поводу плана на 2010 г. придется начинать переписку заново.
Что тут прежде всего бросается в глаза? Гриф ДСП стоит на планах рассекречивания не только на текущий 2011 год, но и на прошлые годы, с 2008 по 2010-й. План рассекречивания документов на 2008 г., который уже остался в прошлом, в истории, но все равно имеет гриф ДСП, – это ли не абсурд, привычный в российской архивной системе? Бюрократический заслон поставлен здесь на пути практически любого запроса.
Но если тяжелый спор возник по поводу характеристики какого-то ничтожного писателя Мирошниченко, то что уж говорить о том, что надежно закрыты государственные архивы, в которых содержится разоблачительная правда о периоде Великой Отечественной войны, о деятельности обкомов-горкомов-райкомов КПСС?
Другой вывод, который напрашивается, заключен в том, что статья 25 закона «Об архивном деле», в которой упоминаются личная и семейная тайны, не сопровождается каким-либо официальным комментарием, определением, трактовкой. По существу, на этом месте законодателями оставлена дырка. Судебный итог поэтому предсказать было легко.

АБСУРД ИМЕНИ РОСИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
По поводу подготовленного судьей Исаевой решения по делу № 2 – 2303/11 от 14 октября 2011 г. могу сказать только одно: «именем Российской Федерации» на свет явилось нечто, на мой взгляд, глубоко алогичное и забавное одновременно, а в юридическом смысле беспомощное. Что для Российской Федерации в ее нынешнем состоянии «ампутинации» глубоко закономерно и, следовательно, неизбежно.
Перед тем, как подать заявление в суд, я написал в ЦГАЛИ СПб письмо, в котором просил снять с листа 70 конверт, прошитый нитками, а заодно просил пояснить, почему его надели именно на лист 70. В ответ получил письмо из архива, в котором мне сообщили, что на листе 70 содержится личная тайна, поэтому его не откроют до 15 февраля 2040 г., т.е. отказали в доступе.
Мне в 2040 г. теоретически может исполниться 86 лет, и если интересы мои к тому времени не изменятся и я все еще буду изучать советский гадюшник, я получу, наконец, доступ к характеристике писателя Мирошниченко Г.И., так что ответ из ЦГАЛИ СПб выглядел вполне оптимистично. Но я все-таки обратился в суд.
И вот судья Исаева А.В., лично убедившись в судебном заседании, что архив отказал мне в доступе к листу 70 архивного дела и подтвердив это своим решением, в нем же и написала: «Из материалов дела усматривается, что обращение Золотоносова было рассмотрено, заявителю в письме… в ответ на его обращение… была предоставлена информация по существу его запроса в 30-дневный срок, был дан ответ, содержащий полную информацию. В предоставлении запрашиваемой информации заявителю не было отказано, доступ к ней не был ограничен, ответ содержит информацию по поставленному заявителем вопросу…»
Решение суда абсурдно, потому что в решении одновременно указано:
1) мне в моем требовании открыть лист 70 отказано - сначала архивом, потом судом;
2) мне в предоставлении запрашиваемой информации не было отказано.
При этом судья как бы забыла, что я на самом деле запрашивал информацию, содержащуюся на листе 70, это было моим основным запросом, а не любезное приглашение явиться в ЦГАЛИ СПб в 2040 году, когда посвежевшая 100-летняя Н.М..Серапина радостно снимет конверт с листа 70.
Кстати, среди вопросов, которые я задал директору ЦГАЛИ СПб, был и такой: чем конкретно сведения на листах 1 – 69 и 71 – 76 личного дела отличаются от сведений на листе 70? И на этот вопрос ответа я не получил, потому что простая ссылка на личную тайну, содержащаяся в законе «Об архивном деле» – это не ответ на мой вопрос, ибо точно такие же личные тайны содержатся на всех 76 листах личного дела Мирошниченко. Но почему-то одни листы открыты, а лист 70 – в конверте, прошитом нитками. Почему?! Значит, отличие в чем-то есть? В чем? Этот же вопрос я и мои представители задавали и в суде, но тоже ответа не последовало.
Так что не только основную – лист 70, но и вспомогательную информацию архив не предоставил в запрошенном мною объеме, что суд также демонстративно проигнорировал. Не говоря опять же о том, что был ограничен доступ к листу 70, что противоречит записи в судебном решении о том, что доступ к запрашиваемой информации не был ограничен.
Кстати, в решении это абсурдное заявление повторяется дважды, судья Исаева словно уговаривала сама себя, а на самом деле абсурдом маскировала отсутствие аргументов в пользу позиции архива, которую поддержала свои решением: «Заявителю в ответе на его обращение была предоставлена полная информация по существу его запроса, в предоставлении запрашиваемой информации заявителю не было отказано, доступ к ней не был ограничен…»
И это при том, что лист 70 этим же судебным решением был оставлен секретным, без доступа к нему, до 2040 года, т.е. полная информация по существу моего запроса как раз и не была предоставлена.
Откровенно говоря, этот абсурд меня не удивил, а даже порадовал по двум причинам.
Во-первых, он точно соответствует «двоемыслию» («doublethink»), о котором писал Дж.Оруэлл в классическом романе «1984», – способности «одновременно держаться двух противоположных убеждений», которой должен обладать член партии. Попутно могу напомнить про «самостоп», упоминаемый в том же романе: «способность не видеть аналогий, не замечать лоигческих ошибок, неверно истолковывать даже простейший довод, если он враждебен ангсоцу, испытывать скуку и отвращение от хода мыслей, который может привести к ереси. Короче говоря, самостоп означает спасительную глупость». Все это неотъемлемые свойства тоталитарного режима, и они по-прежнему присутствуют в нашей жизни. Поэтому решение Дзержинского районного суда от 14 октября 2011 г. имеет все шансы войти в учебники как классический образец тоталитарного мышления.
Во-вторых, как ни смешно звучит, но абсурд – это прогресс по сравнению, скажем, с годами идеализируемого нынче брежневского застоя и андроповской репрессивной психиатрии. Будь сейчас год, скажем, 1975-й, меня либо обвинили бы в антисоветской деятельности по ст. 70 УК РСФСР, поскольку я пишу заведомо клеветническую книгу под названием «Гадюшник» и пытаюсь посягать на репутацию советского писателя-коммуниста Мирошниченко с 37-летним партстажем, автора любимой всей советской детворой книги «Юнармия» и патриотического романа «Азов», либо за полачу подобного заявления в суд просто без всякого суда признали бы шизофреником, одержимым навязчивыми идеями и бредом сутяжничества, и упрятали в СПБ (специальную психиатрическую больницу), в просторечии «дурку», для бессрочного лечения в точном соответствии с изуверскими концепциями советского психиатра А.В.Снежневского. Поэтому, кстати, при советской власти никому и в голову не могло придти судиться с гос. архивом, потому что это означало ордно: судиться с советской властью.
При такой точке отсчета решение Дзержинского суда, противоречия которого выпирают из текста, как гвозди из полиэтиленового пакета, - это, действительно, социальный прогресс и победа добра над злом.
Может быть, попытаться для начала переименовать суд – и тогда что-то начнет меняться?

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ 11-ЛЕТНЕЙ ДАВНОСТИ
9 – 10 декабря 2000 г. петербургская правозащитная организация «Гражданский контроль» организовала конференцию «Современные проблемы обеспечения доступа к архивным документам и их использования». Была издана стенограмма, и читать ее сейчас, после проигранного суда, особенно интересно. Потому что результаты – и действий ЦГАЛИ СПб, и решение Дзержинского суда - были предсказаны 11 лет назад. Так, например, И.А.Курникова (Всероссийский научно-исследовательский институт документоведения и архивного дела) прямо указала на то, что «нигде нет дефиниции личной тайны» (С. 24), что приведет к печальным последствиям.
Т.Ф.Павлова, начальник управления использования архивных документов Росархива, развивая этот тезис, поставила вопрос о компромате: «К примеру, те же материалы КПК, Комитета партийного контроля, который являлся органом, который разбирал персональные дела коммунистов. И для этих целей документы и хранились. Почему? Потому что могли быть поданы кассации по этим делам, потому что люди могли обратиться с просьбой о пересмотре их дела – и так далее. То есть эти дела никогда не предназначались для того, чтобы их изучали, писали по ним диссертации, обсуждали чей-то морально-этический облик. Но они оказались в архиве и лежат на государственном хранении, и существует проблема доступа к таким документам. И архивисты испытывают прессинг в части определения, как работать с этой документацией.
Здесь был задан вопрос: “Что такое компромат?” Так вот как раз в этой категории дел компромат есть, и его там достаточно много. Причем не только в тех случаях, когда партийные органы доказали, что человек совершил какой-то проступок, и этот факт зафиксирован, после чего человек снят с должности или его лишили партийного билета. Но там много компромата недоказанного, то есть просто говорится о том, что есть жалобы, есть доносы, обращения и так далее. Иными словами, это та категория информации, о которой архивисты должны знать, как с этой категорией информации поступать, кому ее можно предоставлять, кому нет. Это уже задача определения правила. И мы должны решить эту проблему» (С. 72 – 73).
В 2004 г. закон «Об архивном деле в РФ» приняли, но проблему не решили и даже не пытались решить. Социолог В.М.Воронков тогда, в 2000 году, точно предвидел, сказав в своем выступлении: «Мне представляется, что архивные работники хотят обладать некоторой властью над людьми. Это такое представление, как у всех советских людей: нужно максимально реализовать возможности, которые могут быть даны кому-то, в том числе и архивным работникам. А их задача – максимально облегчить доступ к источникам, а не определять, какие материалы можно выдавать, какие нет. Архивные работники должны руководствоваться теми законами, которые устанавливает государство, и просто действовать в рамках этих законов» (С. 84).
Сказано предельно мягко. Мой опыт общения с ЦГАЛИ СПб показывает, что абсолютная власть именно у архивов, наш суд поддержит любой запрет, а иссследователям говорят: «накось выкуси», приходите в 2040 г. Вообще стенограмма той конференции показала очень четкое распределение позиций: архивисты стояли за то, чтобы максимально не разрешать, если в тексте встречается хотя бы одна фамилия, а пользователи архивов настаивали на том, что у архивистов надо отнять возможности произвольно ограничивать доступ к информации, связанной с личным участием конкретных людей в деятельности организаций, с выступлениями на собраниях и т.п.
Прошло 11 лет, а с мертвой точки мы не сдвинулись, проблема так и не решена юридически, потому что ст. 25 закона «Об архивном деле» ясности не внесла, хотя номенклатура документов конечна, и дать исчерпывающий комментарий на все случаи, включая и случай компромата, т.е. диффамации, было бы совсем нетрудно. Надо только помнить, что если законодательно запретить публикацию компромата, извлекаемого, например, из стенограмм партсобраний или личных дел, то мы просто заблокируем изучение того вида исторического знания, которое именуется «историей повседневности» и касается не только пленумов ЦК КПСС и смены генсеков, но и реальной жизни «простых» людей. Ибо помимо парадной истории государства СССР существовала еще и история жизни в СССР, а это разные вещи. Надо, в конце концов, отдать себе отчет в том, что историческое знание нуждается в правде, а если архивы будут скрывать от исследователей компромат, даже не связанный с личной тайной (которая может содержаться только в личной, но не деловой переписке), то история так и останется той самой газетной, отлакированной, лживой историей, какой она была в СССР до начала 1990-х гг. и которой привыкли сотни таких серапиных.

Михаил ЗОЛОТОНОСОВ






© Институт Региональной Прессы 2003;   Россия, Санкт-Петербург, Лиговский пр.,д.73, бизнес-центр "Лиговка", офис 314
Тел./факс: (812) 764-01-14, Тел.: (812) 572-45-10, моб.: (812) 984-92-34,   Email: asharogr@yandex.ru

ВНИМАНИЕ! По версии МИНЮСТА, ИРП - ИНОСТРАННЫЙ АГЕНТ