Семинары
Пресс-конференции
Журналисту
Книги и фильмы
Советы юриста
Информация
Сегодня
29 Мая 2017
24.10.2011, Новость
"Тайны архивного двора", Золотоносов
В октябре 2011 г. Дзержинский районный суж Санкт-Петербурга не удовлетворил мое требование признать незаконным решение Центрального государственного архива литературы и искусства СПб (ЦГАЛИ СПб) об отказе в доступе к листу 70 личного дела (фонд 371, опись 3, дело 350) писателя Григория Ильича Мирошниченко (1904 – 1985).
Впервые в истории России пользователь архива подал в суд заявление в связи с нарушением архивом ст. 25 закона «Об архивном деле в РФ», со ссылкой на которую лист 70 был закрыт. По моему мнению, абсолютно противозаконно. Повод вроде бы мелкий, но за описанной историей стоит корпоративная позиция всех российских архивов, которые делают все от них зависящее, чтобы раскрыть исследователям как можно меньше материалов, компрометирующих светлое советское прошлое.
Журнальный вариант статьи см.: Город 812. 2011. № 35. 24 октября. С. 20 – 23.

Ниже предлагается вариант статьи, созданный специально для интернета. Буду очень рад, если коллеги сочтут возможным и полезным разместить его на своих сайтах или напечатать в «бумажных» изданиях.

Тайны архивного двора

О первом шаге на пути к тайнам наших архивов я писал летом этого года (Город 812. 2011. № 19. 13 июня; http://www.online812.ru/2011/06/17/009/, http://www.svobodainfo.org/ru/node/1134). Речь тогда шла о судебном разбирательстве по моему заявлению о снятии грифа «Для служебного пользования» с «Типового положения о порядке рассекречивания и продления сроков заскречивания архивных документов». Вполне в советском духе документ, посвященный рассекречиванию, сам был засекречен (точнее, сделан документом для служебного пользования).
По решению Калининского районного суда Санкт-Петербурга (судья М.С.Кондрашева), гриф был снят, документ стал открытым, решение вступило в законную силу 12 июля 2011 г. Это был беспрецедентный случай – впервые в истории постсоветской России суд снял ограничительный гриф с документа.

СЕКРЕТНЫЙ ЛИСТ 70 И МОЕ ЗАЯВЛЕНИЕ В СУД
Однако это был лишь первый шаг. Совместно с юристами Института развития свободы информации Д.Сухих и Е.Смирновым была намечена целая программа действий. И следующим шагом стало заявление в Дзержинский районный суд о признании незаконным решения Центрального государственного архива литературы и искусства СПб (ЦГАЛИ) об отказе в доступе к листу 70 личного дела (фонд 371, опись 3, дело 350) писателя Григория Ильича Мирошниченко (1904 – 1985). Лист 70 архив упрятал в конверт, чтобы я не мог прочитать, что на нем написано.
В ответ я подал иск в суд. Впервые в истории России пользователь архива подал в суд заявление в связи с нарушением архивом ст. 25 закона «Об архивном деле в РФ», со ссылкой на которую лист 70 был закрыт.
Это личное дело поступило в архив из Ленинградского союза писателей после смерти Мирошниченко. Оно содержит автобиографии писателя, написанные в разные годы, творческие отчеты, характеристики, заявления о командировках и т.п. Я заинтересовался личностью и творчеством Мирошниченко в процессе работы над книгой, посвященной истории советской литературной повседневности, реконструируемой по знаковым стенограммам и личным делам писателей. Книгу я пишу исключительно на основе документов, в основном таких, до которых никто не дотрагивался и которые никто не публиковал, а персон, вокруг которых концентрируются события, стараюсь отбирать самых колоритных.
А Мирошниченко был весьма колоритной личностью, в частности, в 1936 – 1938 гг. он был секретарем парторганизации ленинградского отделения ССП – Союза советских писателей, активно писал ложные доносы, принял, например, участие в аресте Н.А.Заболоцкого, т.е. в период «Большого террора» оказался главным специалистом по выявлению и обезвреживанию «врагов народа». Но был в центре внимания и в послевоенные годы, и в 1960-е, в частности, в 1964 г. на закрытом партсобрании разбиралось его персональное дело, и от этого разбирательства сюжетные нити потянулись в самые разные стороны – в тот же 1937 г., в 1949-й… Ненавидели его все, кто знал. Это был характернейший персонаж советской жизни – гнусный тип, которому дали власть над жизнью писателей.
В «Спасенной книге» Лев Друскин привел легенду, связанную с Мирошниченко: «В 37-ом году в Дом творчества “Коктебель” приехал парторг ленинградской писательской организации Григорий Мирошниченко — дюжий мужчина с хмурым казацким лицом. Он вышел к ужину, поставил перед собой бутылку водки, пил раз за разом, быстро опьянел и вдруг, резко отодвинув тарелку, поднялся. Все оглянулись.
— Простите, товарищи, — сказал он, — я должен вас покинуть. Я очень устал. Я боролся с врагами народа.
Он пошатнулся и уперся кулаками в скатерть.
— Я боролся с врагами народа, — повторил он. — Я приехал сюда отдохнуть. И что же я вижу?
Он обвел всех ненавидящим взглядом:
— Кругом одни враги народа. Не с кем за стол сесть!
В столовой повисла абсолютная тишина. Стоило ему захотеть, и назавтра арестовали бы любого. Он повернулся и угрюмо вышел».
Естественно, что к такой колоритной личности, как станет ясно ниже, классическому садисту, я проявил особый интерес и заказал его личное дело (кстати, до меня это дело не заказывал никто). И неожиданно столкнулся с запретом на чтение одного листа (всего их в личном деле 76).
В федеральном законе «Об архивном деле в РФ» в статье 25, части 3 указано, что «ограничение на доступ к архивным документам, содержащим сведения о личной и семейной тайне гражданина, его частной жизни, а также сведения, создающие угрозу для его безопасности, устанавливается на срок 75 лет со дня создания указанных документов».
На этом основании лист 70 и был закрыт. Правда, нигде не расшифровано, что конкретно понимается под личной и семейной тайной гражданина, и такая неопределенность неизбежно ведет к субъективным и необъяснимым решениям, по существу, к произволу работников архивов, что, как я считаю, и произошло.
Забегая вперед, скажу, что в процессе судебного разбирательства представители ЦГАЛИ не смогли, да, собственно, и не желали дать определение личной и семейной тайны и объяснить, почему из «Личного дела Г.И.Мирошниченко» они закрыли конвертом именно лист 70, а листы 1 – 69 и 71 – 76 оставили открытыми. При этом личной, в том числе семейной переписки в личном деле нет, а все документы были созданы либо по требованию общественной организации (заполненные Мирошниченко личные листки по учету кадров), либо самой общественной организацией (характеристики, командировочные удостоверения).
То есть представители ЦГАЛИ СПб на суде вообще никак не мотивировали свое решение, ни на один вопрос не ответили и всем своим видом иллюстрировали известную фразу «накось выкуси». Однако один факт мы из них все же выдавили: оказалось, что на листе 70 находится характеристика, выданная писателю Мирошниченко партийной организацией 15 февраля 1965 г., характеристика была обсуждена на заседании партбюро и подписана секретарем партбюро П.И.Петуниным.
При этом надо иметь в виду, что все документы из личного дела становились известны большому кругу лиц, а, скажем, засекреченная характеристика на листе 70 обсуждалась и утверждалась на заседании партбюро, а это значит, что ее содержание знало человек пятнадцать как минимум. Эти 15 человек по уставу имели право сообщить содержание этой характеристики всем членам своей партийной организации, а это уже человек 100 – 120 как минимум. Так что не было никаких оснований заявлять, что это личная тайна – наподобие информации, скажем, из письма Мирошниченко жене либо из какого-нибудь «тайного дневника».
Любопытно, что в отзыве на мое заявление, поданное в суд, и.о. директора ЦГАЛИ СПб Ю.Б.Павличук (почему-то не директор Л.С.Георгиевская) написал (документ от 29 сентября 2011 г., № 604), что лист 70 «содержит в своем составе личную, семейную тайну гражданина, сведения, которые касаются только его и не подлежат контролю со стороны общества и государства и никоим образом не касаются такой общественной организаци, как Союз писателей».
Утверждение нелепое и смехотворное, ибо характеристику выдала в 1965 г. парторганизация Ленинградского отделения СП РСФСР. Именнно КПСС осуществляла непосредственное управление и постоянный контроль Союза писателей, и все сведения, которые были изложены в характеристике, как раз подлежали контролю со стороны низовой партийной организации, членом которой Мирошниченко был. И, естественно, абсурдно через 46 лет вдруг утверждать иное. И если такую чушь пишет и.о. директора ЦГАЛИ СПб, то значит он просто не понимает, как функционировала советская идеологическая машина. Или не хочет понимать.
Впрочем, заявление г-на Павличука неудивительно, если учесть, что до того, как стать заместителем директора ЦГАЛИ СПб этот Павличук со следами офицерской выправки работал в Комитете по делам записи актов гражданского состояния, где был заведующим отделом по обслуживанию зданий. Говоря по-советски, служил завхозом. Я не исключаю, что аналогичную должность г-н Павличук занял и в ЦГАЛИ СПб. У нас любой труд почетен еще с совестких времен, странно только, что г-н Павличук так активно подключился к решению правовых вопросов.

НЕЛИЧНЫЕ ТАЙНЫ ПИСАТЕЛЯ МИРОШНИЧЕНКО
Итак, ЦГАЛИ СПб запрятал в конверт лист 70 «Личного дела писателя Г.И.Мирошниченко».
Не буду лукавить, я с самого начала знал, что в той характеристике было написано и почему Серапина Наталья Митрофановна, зав. отделом обеспечения сохранности документов ЦГАЛИ СПб, упаковала лист в конверт, а конверт прошила нитками, объявив лист 70 секретным. Чтобы это объяснить, надо хотя бы пунктирно обрисовать личность Мирошниченко и тот общественно-политический контекст 1964 – начала 1965 года, когда засекреченная характеристика появилась на свет.
13 марта 1964 г. состоялся суд над И.Бродским. Активную роль в организации и проведении суда сыграл Дзержинский райком КПСС (первый секретарь Н.С.Косарева). «Дело Бродского», лживое обвинение и приговор имели международный резонанс.
14 октября 1964 г. с занимаемой должности был снят Н.С.Хрущев. Стали модными разговоры об обновлении, о коллективном руководстве и повышении дисциплины. Кое-где партийные комитеты зашевелились.
И в декабре 1964 г. Дзержинский райком КПСС, руководивший ленинградскими писсателями, опять отличился: подал сигнал к тому, чтобы парторганизация писательского союза рассмотрела персональное дело Мирошниченко. Была ли тут какая-то связь с нашумевшим «делом Бродского» установить не удалось, но не исключено, что таким способом райком хотел показать свою высокую принципиальность: сначала посадили «тунеядца» Бродского, но досталось и члену КПСС с 1927 г. Мирошниченко за нарушение партийной дисциплины, аморальное поведение и получение нетрудовых доходов. Мы, дескать, строги и принципиальны равным образом ко всем.
Кстати, революция в ленинградском Союзе писателей продолжилась и в январе 1965 г., когда на общем отчетно-выборном собрании с согласия обкома и горкома КПСС с поста первого секретаря правления был снят А.А.Прокофьев, а вместо него выбран М.А.Дудин.
Непосредственным поводом для рассмотрения персонального дела Мирошниченко на закрытом партийном собрании, которое состоялось 23 декабря 1964 г., стало получение нетрудовых доходов. Мирошниченко сдавал часть своего собственного большого дома в Комарове дачникам. Известно это было с 1954 г., но всерьез на это обратила внимание первый секретарь райкома Н.С.Косарева в докладе на районной партконференции 3 декабря 1964 г.:
«Член Союза писателей, член партии с 1927 года, автор произведений “Юнармия”, “Азов” т. Мирошниченко встал на путь стяжательства. Построив дачу, на протяжении 10 лет т. Мирошниченко сдавал ее по спекулятивной цене. Находясь на излечении от алкоголизма в больнице, коммунист Мирошниченко поручал жене заплатить с этих нетрудовых доходов партвзносы. Возникает вопрос – может ли человек с такими частнособственническими тенденциями и психологией стяжателя воспитывать советских людей».
Писательские дачи и отношение к ним партийных органов – это отдельный интереснейший вопрос истории советской культуры. С одной стороны, участки под них выделяли, с другой стороны, это прямо противоречило партийной этике и коммунистической морали. Характерно выступление той же Косаревой на закрытом партийном собрании ЛО СП РСФСР 17 мая 1961 г., когда она выразила озабоченность неумеренным и, главное, демонстративным, не тайным, обогащением советских писателей, к тому же коммунистов:
«Сейчас шиироко поднимается вопрос борьбы с частнособственническими пережитками в сознании людей. Очень серьезно стоит этот вопрос, вы чувствуете атмосферу и общее настроение. Я по этому случаю имела поручение побывать в Сестрорецком райкоме партии и посмотреть, как проводится эта работа там. И когда я прибыла в Сестрорецкий райком партии, меня спросили:
- Вы из Дзержинского района?
Я говорю: “Да”.
- Союз писателей у вас?
- Да.
- Вы разберитесь в том, что у нас, а мы попросим Дзержинский райком партии помочь Сестрорецкому райкому партии.
Сначала мне было невдомек, в чем дело. Но меня посадили в машину и повезли и показали мне, что имеют писатели. Я была потрясена: городок – дачки, веранды и т.д., ну, это естестественно и это я понимаю. Но когда я увидела 10 – 15 дач-виллы, то когда сегодня говорили о Воронине – все понятно, так как там кому-то надо удобрять землю, нужно “холить” эти дачи, а это делается ведь не руками самого писателя, у него и времени-то на это нет. А как Союз писателей реагирует на это? Как мы можем нести в массы коммунистическую идеологию?!
(С МЕСТА: А он главный редактор журнала).
Я говорю не только о Воронине. Я могу назвать 12 фамилий, это и Мирошниченко, и Эвентов, и Капица, и Кетлинская, и Панова…
(С МЕСТА: У Пановой нет)
(С МЕСТА: Но будет).
Я говорю, что нам нужно выйти из этого создавшегося положения. Можно иметь дачу, но нужно иметь пределы, чтобы нам не кололи глаз, что товарищи несут в массы коммунистическую идеологию, а сами какими вещами занимаются».
Поэтому не удивительно, что именно за дачников, которым Мирошниченко сдавал свой дом, его формально исключили из партии. Однако именно формально, потому что на самом деле Дзержинский райком КПСС дал отмашку на разоблачение поистине грандиозное, какого ленинградская писательская организация не знала даже в период «оттепели».

БИЛ, ПИЛ ДОНОСИЛ. И ИЗНАСИЛОВАЛ ЭСТОНКУ
Практически не известный за пределами ленинградской писательской организации, ничтожный как писатель (кто помнит его «Юнармию» и «Азов»?), Мирошниченко был очень хорошо известен в Лениннградском отделении Союза советских писателей. Его боялись, его ненавидели, о нем шептались, он был одиозной фигурой. И его персональное дело, завершившееся исключением из КПСС 23 декабря 1964 г., - это для понимающих людей само по себе было сенсацией. Человек, который всегда громил и сажал других, но сам был недосягаем, вдруг предстал в жалком виде подсудимого на публичном партийном суде.
Поэтому от дачи в Комарове, которую Мирошниченко с 1954 г. сдавал дачникам вопреки постулатам коммунистической этики, обсуждение на партсобрании быстро перешло к избиению им жены Варвары Лукьяновны, о чем, впрочем, говорили и раньше.
14 сентября 1961 г. на заседании бюро парторганизации ЛО СП РСФСР сообщение сделал А.Н.Чепуров: «Несколько дней тому назад ко мне в 12 часов ночи приходит жена Г.Мирошниченко и сын (преподаватель в школе) и стали говорить о недозволительном поведении Г.И.Мирошниченко. Жена показала на побои, на подожженное папиросой лицо, говорила о том, что он таскал ее за волосы и кричал, чтобы она скорее умирала. С сыном тоже была рукопашная. Семья Мирошниченко попросила, чтобы я пошел к ним. Я пошел. Там увидел полный развал в квартире и пьяного Мирошниченко, который продолжал буйствовать. Лицо его было в синяках. Сын назвал его падалью. Мирошниченко обвиняет партийную организацию в том, что его сыновья избивают. Жена же жаловалась мне, что в семье очень тяжелое материальное положение, занимают по 70 копеек на хлеб, а все, что он получает, он пропивает».
На партийном собрании 29 ноября 1962 г. снова обсуждалось персональное дело Мирошниченко. В дополнение к фактам недоплаты взносов были оглашены и сведения о садизме. Н.Ф.ГРИГОРЬЕВ: «<…> Это человек, обманывающий нас не только здесь, а где угодно, человек, павший очень низко. Я не видел, как он бил жену, но я могу назвать сидящих здесь коммунистов, которые мне говорили, что ночью начинается скандал, выбегает несчастная женщина в коридор, кричит “Спасите!”, люди ее укрывают в соседних комнатах…».
Писатель М.Е.ЛЕВИТИН на заседании бюро 24 ноября 1964 г. сказал: «Помнится, в прошлом мы трижды разбирали дела по избиению Мирошниченко своей жены. Она показывала нам следы побоев. Соседи не раз слышали крики жены Мирошниченко, которую он избивал дома. Но стоило нам начать разбор дела Мирошниченко, как сразу он приходил с контрзаявлениями. Запуганная Мирошниченкой жена просила не рассматривать ее жалоб и брала их обратно».
Но и избиение жены не стало главным обвинением. Главное событие собрания заключалось в разоблачении еще более громком – в публичном, сделанном с трибуны заявлении В.К.Кетлинской о ложных доносах, которые в 1937 и 1949 годах писал коммунист Мирошниченко. Он был лично причастен к «посадкам», Кетлинская от него пострадала сама и в 1937-м, и в 1949-м – уже вместе со своим мужем, писателем А.И.Зониным. И на партсобрании 23 декабря 1964 г. об этой его деятельности (о которой, естественно, знали в Союзе писателей все) впервые было сказано с трибуны ленинградского Дома писателя, и в официальную стенограмму эти слова Кетлинской были включены, что тоже было впервые.
Впервые публично как жертвы доносов Мирошниченко были названы С.Я.Маршак и вся редакция детской литературы (доносы он писал вместе с Антониной Голубевой, автором книги «Мальчик из Уржума», которую на самом деле написал Маршак). И само слово «донос» тоже впервые было произнесено с трибуны ленинградского Дома писателя. И начальство против этого слова не протестовало, не начало указывать Кетлинской на неэтичное или непартийное поведение, как это бывало прежде. Понятно, что все это делалось по отмашке и с разрешения Дзержинского райкома КПСС. И с этой точки зрения партсобрание 23 декабря 1964 г. и следует назвать историческим.
КЕТЛИНСКАЯ: «Вы помните, как уже после смерти Сталина у нас на собрании выступила Лена Рывина, которая никогда, кажется, у нас не выступает, и сказала: “Мы тебя, Григорий Ильич, боялись всю жизнь, потому что знали, что и оклевещешь, и донос напишешь. А теперь я говорю тебе: хватит, не боюсь”. Я помню, как она сошла под аплодисменты всего собрания. Ведь это же самое страшное в человеке, когда он с удовольствием травил писателей. Он на партбюро в 1937 году спорил с другим членом партбюро о том, чей я шпион – польский или японский, и этот день остался для меня на всю жизнь таким кошмаром, что когда я это вспоминаю, я просто не могу говорить. Ведь это же самое страшное в человеке – удовольствие, с которым он все это делал, а не то, что он дачу сдавал. И ведь его боялись все».
О злодее «Мирошке» (как его называли) писатели между собой говорили и раньше. Однако на официальных собраниях о доносах Мирошниченко и других писателей, например, Е.А.Федорова публично не заговорили даже с началом «оттепели» (и это не случайно, поскольку после общего собрания 20 января 1955 г. следующее состоялось лишь через два года – 20 февраля 1957 г.: боялись смелых выступлений писателей после ХХ съезда), да и само слово «донос» в Ленинградском отделении союза писателей было табуированным, что естественно для организации, где доносительство являлось нормой.
Доносили многие, но именно Мирошниченко считался самым злостным и опасным.
А на закуску Вера Казимировна Кетлинская, которая на партсобрании 23 декабря 1964 г. оказалась главным обвинителем, еще и назвала причину, по которой Мирошниченко был досрочно демобилизован в 1945 г.:
«Почему его демобилизовали? Я случайно совершенно узнала. Его демобилизовали из флота срочно и до конца войны, из Таллина. Я совершенно случайно пришла к Кожемякину (командующий Балтийским флотом – М.З.), сразу после того, как был представитель ПУБАЛТа (Политуправление Балтфлота – М.З.), который ему рассказал, в чем было дело. И как после слез и раскания Мирошниченко он решил его не исключать и не отдавать в трибунал, а просто демобилизовать в 24 часа с флота – и все. <…>
КОРНЕЕВ. А за что его выкинули из флота?
КЕТЛИНСКАЯ. За попытку изнасилования эстонки в Таллине».
Выразительная деталька! Конечно, Мирошниченко на собрании ее отрицал, но ему явно не поверили.
Между прочим, стенограмму партсобрания 23 декабря 1964 г. я не просто читал в партархиве (ЦГАИПД СПб), но еще и заказал и получил копию. Это подлинный документ, спорить с ним бессмысленно, равно как и утверждать, что сведения эти не касались Союза писателей. Парторганизация считалась ядром Союза писателей, а ее, парторганизации, касалось все поведение писателя, любая мелочь. Причем рассмотрение персонального дела коммуниста было разновидностью партийного суда, на котором – в силу устава КПСС и партийной этики – член КПСС должен был добровольно, без постороннего следствия, полностью саморазоблачиться перед партией, т.е. сознаться во всех своих юридических и этических нарушениях. Сам!
Но Мирошниченко юлил, врал, изображал из себя сумасшедшего, откровенно валял дурака на партссобрании, хотя все его деяния были известны писателям. И в итоге его исключили из рядов КПСС. Голосовали два предложения: перевести в кандидаты сроком на 1 год и исключить. За первое подали голоса 19 человек, за второе – 87.
Формально его исключили за дачу, но это был уникальный случай в истории ленинградской писательской организации: в первый и в последний раз из партии исключили человека, который ложными доносами сажал писателей. Произошло это, напомню, 23 декабря 1964 г.

СОБЛЮДЕНИЕ ЗАКОНА ИЛИ ЗАЩИТА ОТ ПОСЯГАТЕЛЬСТВ?
Понятно, что все выявленные на партсобрании 23 декабря 1964 г. обстоятельства: недоплата партвзносов, сдача личной дачи дачникам с 1954 г., систематическое пьянство, систематическое избиение в пьяном виде жены как в квартире в доме на ул. Ленина, 34, так и в Комарове, изнасилование эстонки в Таллине в 1945 г., ложные доносы на членов Союза писателей в 1937 и 1949 гг. – повлияли на содержание характеристики, которую Мирошниченко выдало партбюро 15 февраля 1965 г., через полтора месяца после сенсационного собрания. Избиение жены, пьянство, неуплата взносов и дача должны упоминаться в характеристике непременно. Можно предположить, что характеристику партбюро подготовило для заседания бюро Дзержинского райкома КПСС, которое должно было утверждать исключение. К слову сказать, бюро райкома исключение не утвердило, заменив его строгим выговором. Все-таки «свой».
И именно эту характеристику от 15 февраля 1965 г., написанную после всех публичных разоблачений, в ЦГАЛИ СПб объявили «личной тайной».
Понятно также и то, что Н.М.Серапина, являющаяся сотрудником ЦГАЛИ, ответственным за выдачу архивных дел и непосредственно установившим ограничение на лист 70, под личной, семейной тайной понимает просто компрометирующие данные. Любопытны ее заявления на заседании суда 4 октября 2011 г.: а) «не было необходимости помещать эти сведения в характеристику», б) «писатели, наверное, сильно не любили Мирошниченко, иначе зачем надо было подсунуть в характеристику такую информацию», в) «моя обязанность защищать Мирошниченко от посягательств».
Теперь Н.М.Серапина исправляет историю, т.е. то личное дело, которое сформировали в Союзе писателей, и ассоциация тут только одна – роман «1984» Дж.Оруэлла: «…Поскольку партия полностью распоряжается документами и умами своих членов, прошлое таково, каким его желает сделать партия». Засекречивание листа 70 из личного дела точно соответствует «ежедневной подчистке прошлого» в министерстве правды, о которой писал Оруэлл.
Иными словами, сначала на Мирошниченко «посягали» писатели в 1964 – 1965 гг., теперь «посягаю» я, а благородная Н.М.Серапина этого Мирошниченко от нас от всех, жестоких, защищает, руководствуясь не положениями ст. 25 закона «Об архивном деле в РФ», а личными, ничем не обоснованными убеждениями. И при этом старается исправить историю, т.е. ошибочно, как она полагает, составленное в ленинградской писательской организации личное дело. Если бы Н.М.Серапина руководствовалась законом, то, по крайней мере, должна была бы сформулировать, что такое «личная семейная тайна», которую она защищает от «посягательств».
Естественно, сознаться в суде в том, что она просто выудила из личного дела порочащие сведения, компромат, который в свое время коллективно обсуждался на собраниях и являлся не личной, а, если угодно, партийной тайной (в которую была посвящена добрая сотня писателей, членов КПСС), Н.М.Серапина не могла.
Надо сказать, что Н.М.Серапина, вставшая на защиту репутации Мирошниченко от «посягательств», правильно оценила и разоблачительную силу характеристики от 15 февраля 1965 г., которую она упрятала в конверт, и мои исследовательские намерения. Личное дело Мирошниченко (я заказал я первым и последним, более никто интерес к нему не проявил) насыщено лживыми документами, созданными самим Мирошниченко, - это автобиографии, которые от 1939 к 1982 году становились все более лживыми и героическими, наполняясь все более красивыми подробностями.
И посреди этого поддельного великолепия вдруг оказался документ, который полностью разрушает придуманный писателем Мирошниченко героико-революционный образ. Поскольку я изучаю советский литературный быт, обожаю исследовать биографии негодяев, а книга, которая всему этому посвящена, называется «Гадюшник», пример Мирошниченко оказался очень характерным и в данном контексте ценным, ибо в этом случае коммунист с 1927 г., изображавший из себя солидного писателя, оказался садистом, который в пьяном виде систематически бил жену, а в 1937 и 1949 гг. ложными доносами сажал коллег-писателей. Потому что садист – он садист везде и во всех своих проявлениях, и дома, а на службе.
Но для человека, воспитанного в условиях советской власти и соцреализма такой контраст просто невыносим, правда недопустима, и ради того, чтобы ложь продолжала заменять правду, лист 70 Н.М.Серапина спрятала в конверт. Но спрятала она не «личную, семейную тайну», а спрятала сокрушительную правду, показывающую подлинное лицо Мирошниченко. Это защита не только и не столько Мирошниченко, сколько защита благостного советского мира, от благостности которого остается все меньше и меньше материала по мере углубления в архивные источники. Именно на этот мир я и посягнул: как точно заметил Мирошниченко, «кругом одни враги народа. Не с кем за стол сесть!», и именно от них надо оборонять документы архива, ибо стоит только зазеваться…
Кстати, недавно была найдена автобиография Николая Островского, им подписанная, из которой следует, что роман «Как закалялась сталь» не имеет биографического характера, что Н.Островский вообще не принимал участия в гражданской войне, а все героические подвиги в романе – это чистый художественный вымысел (см.: Заманский В. Как сочинялась сталь - www.pseudology.org/people/Ostrovsky_Nikolay_bio.htm). Но и сам роман был написан группой писателей, близких к журналу «Молодая гвардия», во главе с Анной Караваевой, а уже потом к роману подсочинили поддельную биографию, чтобы «коммунистический святой» служил реальным примером. Так что этот феномен в советское время не был редкостью.
То есть психологически поступок Н.М.Серапиной понятен: это защита остатков революционно-героической агиографии посреди мира тотальных разоблачений. Люди советского воспитания инстинктивно пытаются сохранить мир Большой Лжи, который прошел тщательную соцреалистическую отделку. И мужественно сражаются за каждую маленькую деталь этой Большой Лжи. Не дадим порочить советский мир – вот их лозунг. Не дадим прочитать документ КПСС, доказывающий, что подонок – это подонок. Поэтому решение Н.М.Серапиной – это решение чисто вкусовое и политическое. Другое дело, что оно противоречит закону «Об архивном деле в РФ», на который ЦГАЛИ СПб ссылался, ибо компрометирующие данные и личная тайна – это разные вещи. Но кто будет обращать внимание на такие мелочи, когда отечество в опасности? Не случайно же из выступления Серапиной на заседании 4 октября 2011 г. следовало, что она по-прежнему живет в СССР.
Но есть и второе психологическое обоснование. В «Записках из подполья» Достоевского рассказчик анализирует свое отношение к просителям в то время, когда он служил в канцелярии. «Когда к столу, у которого я сидел, подходили, бывало, просители за справками, - я зубами на них скрежетал и чувствовал неумолимое наслаждение, когда удавалось кого-нибудь огорчить. Почти всегда удавалось. Большею частию все был народ робкий: известно – просители». В случае с архивными работниками мы имеем именно эту психологию. В ее основе воспитанное долгими советскими годами убеждение в бесправии пользователя архива, с одной стороны, и возможности принимать работниками архивов любые решения, пусть незаконные и необъяснимые, с другой стороны.
В советское время закона об архивах не было вообще – можно было делать все, что захочется. И показательно, что такая же ситуация существует и сегодня, спустя 7 лет после принятия закона «Об архивном деле в РФ». Решение закрыть лист 70 было субъективным, произвольным и необъяснимым. Во всяком случае, в суде три представителя ЦГАЛИ СПб, включая Н.М.Серапину, лично принявшую решение засекретить лист 70, ничего конкретно не объяснили, по-попугайски повторяя: личная тайна, личная тайна… Хотя я им подробно рассказал – на основании открытой стенограммы партсобрания 23 декабря 1964 г. – что в этой характеристике может быть написано.
Но в ходе заседания выяснилось и совсем смешное обстоятельство. Сотрудники ЦГАЛИ СПб принесли, а судья приобщила к делу должностную инструкцию Н.М.Серапиной, в которой в пункте 3.18 было указано, что она обязана выявлять конфиденциальную информацию в выдаваемых архивных дела. То есть обнаружилось существенное противоречие между должностной инструкцией Н.М.Серапиной и частью 3 статьи 25 закона «Об архивном деле в РФ», в которой ничего не говорится о конфиденциальной информации, а только о личной, семейной тайне. А это далеко не одно и то же.
Тем более, что под конфиденциальной информацией представители архива понимали те сведения, которые указаны в пункте 1 «Перечня сведений конфиденциального характера», который утвержден указом президента от 6.3.1997 № 188 – сведения о фактах, событиях и обстоятельствах частной жизни гражданина, позволяющие идентифицировать его личгость (персональные данные). А по федеральному закону «О персональных данных» (от 27.6.2006, ст. 1, ч. 2, п. 2), его действие не распространяется на архивные материалы. То есть получилось, что Н.М.Серапина руководствовалась законом, который к данному случаю не имел отношения.




© Институт Региональной Прессы 2003;   Россия, Санкт-Петербург, Лиговский пр.,д.73, бизнес-центр "Лиговка", офис 314
Тел./факс: (812) 764-01-14, Тел.: (812) 572-45-10, моб.: (812) 984-92-34,   Email: asharogr@yandex.ru

ВНИМАНИЕ! По версии МИНЮСТА, ИРП - ИНОСТРАННЫЙ АГЕНТ